Российская цивилизация и вызовы развития

Андрей Володин


Внешние признаки стабилизации (рост доходов населения, увеличение золотовалютных резервов, сохранение оптимистических настроений в обществе и т.п.) становятся важным аспектом развития современной России. Одновременно все более акцентированный характер приобретают социально-имущественные диспропорции, которые во все возрастающей степени влияют на умонастроения народа.
Ощущение массового общественного дискомфорта еще в начале третьего тысячелетия чутко уловил и емко описал философ В. Толстых: «Кажется, — писал ученый, — все согласны с тем, что кризис носит системный характер, а ответ на него получается явно не системным, состоящим из каких-то разрозненных рекомендаций и предложений. Экономический или политический кризис имеет под собой более глубокое основание, чем просто просчеты власти, самообман элиты, иллюзии населения».1
Более двух десятилетий экономических преобразований в нашей стране, кажется, убедили основную часть россиян в принципиальной ошибочности курса, который некоторые предпочитают называть «либеральным». Фактическое признание властью отсутствия модернизации и развития в стране (несмотря на смягчающее влияние  конъюнктуры на мировых энергетических рынках) имеет следствием поиски альтернативных моделей общественного жизнеустроения. Одной из таких парадигм мыслится авторитаризм развития.2 . Необходимость качественной трансформации нынешней недееспособной модели (сырьевой, экономики типа НЭПа и т.п.) вытекает из наличия нескольких стратегических вызовов, которые необходимо парировать в кратчайшие сроки, поскольку бездействие открывает перспективу десуверенизации России.
К главным вызовам специалисты относят:
- примитивизацию (деиндустриализацию) экономики, не позволяющую производить широкую номенклатуру товаров со значительной долей добавленной интеллектуальной стоимости, способную конкурировать с западной по параметрам соотношения «цена-качество»;
- преобладание раннеиндустриальных форм занятости (торговля, современное ростовщичество, посреднические услуги и т.д.), что активно мешает внедрению материальных и организационных факторов развития экономики нового технологического уклада, блокирует прогресс наличных научно-технических сегментов хозяйственной системы (включая ОПК);
- теорию и практику анклавного развития, резко увеличивающих социально-имущественные разрывы.
Единственный выход из сложившегося положения — запуск реального (а не декларативного) механизма системной модернизации, совмещающей: форсированный рост на промышленной основе, максимальную занятость при поступательном улучшении интеллектуальных и физико-биологических характеристик рабочей силы, равномерное (политически мотивированное) распределение национального дохода. Собирательно данный процесс именуется развитием, если понимать под этим поступательное и предсказуемое движение общества вперед.
В период межстадиальных переходов (в моменты «исторических переломов») общество, погружаясь в водоворот политических эмоций, нередко забывает о главном, т.е. о смысле и содержании преобразований, их соотношении с общемировым опытом общественных трансформаций, об историческом субъекте, способном возглавить движение к более сложным и развитым формам социальной организации.
Постараюсь обозначить свое отношение к проблемам современной России и российской цивилизации в виде нескольких тезисов, и здесь никак не обойтись без исторического среза нашего теперешнего российского политического бытия. (Иначе говоря, без непредвзятой оценки периода до октября 1917 года).
1. Во-первых, еще со времен Александра Гершенкрона известна модель дуалистического роста (dualistic growth), вобравшая в себя структурные элементы (неоднородность системы производительных сил, культурный раскол общества как результат «петровской» модернизации и т.д.), взаимодействие которых на фоне низкого качества государственного управления имело следствием системный кризис и Октябрьскую революцию 1917 г. как попытку его «полного» и «окончательного» разрешения. Во-вторых, сама идея «мировой революции», выдвинутая Лениным и Троцким, вытекала из явного незнания путей и средств преобразования России после захвата власти большевиками. Отсюда и НЭП с его традиционализацией экономики в условиях продолжавшегося после войны индустриального развития Запада, и смена парадигмы в пользу авторитаризма развития («диктатуры развития») в конце 20-х годов ХХ века. В-третьих, после Версальского мира Запад отнюдь не был пассивным наблюдателем за положением дел в Советской России. Идея Вудро Вильсона об изоляции постреволюционной России была положена в основу европейской политики Запада. Таким образом, «коридор» геополитических возможностей России/СССР резко сузился; тем более что при переходе к авторитаризму развития тогдашнее советское руководство стало больше заниматься внутренними проблемами, тогда как проблематика «мирового революционного пожара» начала отходить на второй план.
2. Верно подмечено: «Двойственность социального положения русской интеллектуальной элиты (и в ее дворянском, и в ее разночинном обличии) приводила к избыточной абстрактности, умозрительности, беспочвенности в воззрениях и выводах, касающихся политического и экономического устройства российского общества. То, что для западных интеллектуалов было выстраданным продуктом осмысления собственного исторического опыта, для их российских собратьев по культуре зачастую становилось интеллектуальной игрой, в которой невозбранно и увлекательно доходить до крайних значений. Радикализм русской интеллигенции был сродни спекулятивной мощи германских философов, переводивших в сферу чистой мысли исторические проблемы XIX столетия».3 На мой взгляд, сейчас мы наблюдаем подлинный модернизационный «стресс», острота которого определяется постоянной отсрочкой властями необходимых глубоких преобразований, затрагивающих сами экзистенциальные основы жизнеповедения человека, общества и власти в нашей стране. Элементы отложенного кризиса развития, накапливавшиеся в России/СССР с начала 70-х годов ХХ века, начинают обретать все признаки качества экстренных общественных преобразований, в отсутствии которых наша страна, со всем ее ракетно-ядерным и энергетическим потенциалом, будет неотвратимо оттеснена на «обочину» истории.
В сложившихся условиях явно востребован опыт форсированных экономических трансформаций в успешно развивающихся частях современного мира (Восточная Азия и др.). В сущности, мы имеем дело с императивом ускоренного преобразования общества традиционного в общество современное, жизнедеятельность которого всецело определяется: диверсификацией экономики (вектор ее развития прочерчивается научно-техническими укладами хозяйства), уплотнением горизонтальных связей (между людьми, отраслями хозяйства, регионами), содержательной эволюцией системы политического представительства.
3. Россия была и остается переходным (дуалистическим, культурно расколотым) обществом, к каковым, надо сказать, принадлежит большинство стран современного мира. И Индия, и Бразилия, и Китай стараются решать схожие проблемы, опираясь на фундамент активного экономического роста и развития (то есть стремления к полной занятости и общественно терпимому уровню социально-имущественного неравенства). В то же время сохранение Россией исторически приобретенного мирополитического статуса выступает самостоятельным фактором внутренних преобразований, направленных на преодоление социально-экономического дуализма и культурного раскола нашего общества.
4. Одной из наиболее перспективных задач системного понимания российской цивилизации стала идентификация факторов модернизационного перехода. Иными словами, речь идет об отыскании исторического субъекта, способного возглавить форсированные преобразования в России. Делаю ударение на определении форсированные потому, что традиционализация экономики в годы постсоветских «реформ» актуализировала, как и в годы НЭП’а, проблему суверенитета России.
Самоустранение постсоветской власти от активной и созидательной экономической роли резко обострило социально-имущественные диспропорции в обществе. Спорадически возникающие в различных частях российского трансконтинентального пространства конфликты указывают на постепенное исчерпание нынешней политической системой потенциала конфликторазрешения.
Когда возникает вопрос, каковы факторы и механизмы преобразования «переходной» действительности, мы неизбежно обращаемся к мировому опыту. Так, по общему признанию историков и политологов, главными институциональными факторами модернизации Индии после 1947 года, обретения страной статуса «крупнейшей демократии мира» стали: партия Индийский национальный конгресс (ИНК) и государственный административный аппарат, Индийская административная служба (ИАС), прямая преемница колониальной Индийской гражданской службы, которую Макс Вебер полагал одним из архетипов своей рациональной бюрократии. ИАС по праву считается одним из наиболее важных инструментов долгосрочной стратегии развития страны — «курса Неру». Периодическая корректировка стратегии развития («реформа Манмохана Сингха» 1991 года), высокие темпы роста (8,5% в годовом исчислении), стабильное внутриполитическое положение в стране — в этих и других общественных явлениях зримо присутствует роль индийской государственной бюрократии, которую тем не менее, в духе лучших демократических традиций, активно критикуют граждане.
А что же российская бюрократия?
В России необходимо разводить две управленческие группы — собственно бюрократию и чиновничество. Первая на бескрайних просторах России так и не сформировалась «как класс», не приобрела интеллектуально-профессиональные качества рациональной бюрократии, задержавшись на стадии номенклатуры. Что касается чиновничьего сословия, то оно превратилось в питательную среду для разрастающейся «раковой опухоли» коррупции, которая в свою очередь стала фактором воспроизводства всей системы общественных отношений.
Успешный опыт модернизации, например, некоторых азиатских обществ показывает: для успешности модернизационного проекта необходима не только рациональная бюрократия, но и, что не менее важно, естественная среда ее жизнедеятельности — государство развития. Последнее своей деятельностью подчиняет чиновничество национальным интересам, поощряет переход частнокорпоративного сектора к научно-техническим формам деловой активности, стимулирует консенсусу основных социально-политических сил страны на платформе роста и развития. Совершенно очевидно: в обществе, где коррупция не встречает широкого общественного осуждения, государство развития и его институты и практики можно институционализировать только «сверху», что предполагает качественно иную (по отношению к нынешней) композицию элит, их профессионально-интеллектуальный уровень и морально-этические установки.
5. Важной задачей современного дискурса по проблемам эволюции российской цивилизации нужно признать исследование ее жизнеспособности в условиях глобализации. Сейчас специалисты все чаще говорят о «клеточной глобализации», т.е. о макроизменениях повседневных практик, обычаев, привычек, ценностей, ориентаций и т.д. в сообществах, которые рассматриваются как периферийные по отношению к магистральным направлениям модернизации. В связи с этим главная политическая задача власти и общества в России состоит в том, чтобы добиться внутренней реинтеграции страны на современной научно-технической основе, предотвратив тем самым  слом цивилизационной матрицы и неминуемый в таких случаях социальный взрыв с труднопрогнозируемыми последствиями.
Сохраняющаяся слабость (либо вовсе отсутствие) горизонтальных связей в российском обществе делает сугубо отвлеченными всякие рассуждения о «комплексности» общественных изменений.  Жизнеспособность российской цивилизации напрямую зависит от предотвращения государством и его институтами дальнейшей фрагментации социального и территориального пространства России. Решая столь сложную задачу, мы должны по-настоящему научиться сопрягать жизнеспособность России с «категорическим императивом» суверенитета остро сознаваемой необходимостью развития, которое должно стать альфой и омегой деятельности государственной власти в России. Без развития невозможны ни суверенитет, ни демократия, ни нормальная повседневная жизнь граждан.
6. Наконец, требуется внести ясность в проблему взаимоотношений России и Запада.
В последние 15-20 лет западное общество подтачивают такие тенденции (не всегда, впрочем, заметные отечественной «элите»), как исчерпание эгалитарного и рационалистического потенциала западной культуры, «ориентализация» социально-демографической структуры, замедление темпов экономического роста, наконец. С середины 90-х годов прошлого века западная общественная мысль в лице ее наиболее перспективно мыслящих представителей (П. Браймлоу, У. Ростоу,  П. Бьюкенен, поздний С. Хантингтон и др.) улавливает потенциальную угрозу жизнеспособности «атлантической цивилизации». Трудность положения отечественной «элиты» — в ее провинциальности (интеллектуальной неадекватности), не позволяющей увидеть перемещение «оси» мирового развития в Азию (к 2020 году семь из десяти наиболее крупных хозяйственных систем будут располагаться именно на этом континенте) и, следовательно, правильно идентифицировать вызовы с Востока. В этом, на мой взгляд, — основная стратегическая проблема российской цивилизации сегодня.
Россия — вместе с Германией, Италией и Японией — принадлежит к классу обществ «позднего старта», или стран второго эшелона модернизации. Последние три страны (может быть, за частичным исключением Италии) успешно решили проблему форсированного перехода к индустриальным формам хозяйственной деятельности и социального обустройства своих народов. Тем самым правящий класс, состав которого постоянно расширялся, обезопасил себя от негативных последствий общественных конфликтов, в том числе и за счет авторитаризма развития, принимавшего, в зависимости от социально-исторического контекста, различные политические очертания.
В России же правящему слою оказалось недостаточно политического предупреждения, каким была революция 1905-1907 гг. Подобная «нечуткость» имела печальные последствия для русской аристократии.
Процитирую российского историка А.С. Сенявского: «Большевизм перевернул все общество. Но … он не мог переменить вектора базовых, фундаментальных процессов: в рамках «коммунистической» модели решались все те же общецивилизационные (курсив мой — А.В.) проблемы перехода к индустриальному и городскому обществу. … Тоталитаризм в его коммунистической модели явился формой трансформации традиционного российского общества в индустриальное и городское»4.
Объективным социальным последствием советской индустриализации стало усложнение всей структуры общества, в частности, развитие гражданских отношений в недрах патримониально-авторитарного режима. В советский период, таким образом, неведомым образом создавались основы для роста среднего класса, который начинал требовать свободы самовыражения.
Бесконечное откладывание необходимых и профессионально выверенных экономических и политических реформ привело в середине 80-х годов прошлого века к череде «импровизаций» (названных «перестройкой») и, в конце концов, — к распаду советского государства под влиянием триединого кризиса экономической эффективности, политической легитимности и национально-этнических отношений, как этот процесс почти по-марксистски определил известный американский историк-глобалист Пол Кеннеди.
Вслед этим, однако, модернизация была искусно подменена приватизацией госсобственности, и наша страна, лишенная таким образом стратегической «лоции»,  постепенно вернулась в начало 20-х годов ХХ века, к НЭПу, который вполне устраивает определенную часть российского народонаселения России. Начавшийся в конце весны — начале лета 1999 года рост цен на нефть объективно сделал возможным переход от «потрясений» к «стабилизации», под которой, как и в былые времена, понимается отсрочка давно назревших преобразований — институционализации «государства развития»,  создания экономики нового технологического уклада, демократизации экономических и политических отношений и т.д.
Все большая  часть народа начинает понимать: России жизненно необходима Реформа, а не бесконечная череда «совершенствований рыночного механизма», фактически подменяющих системные общественные преобразования.
В контексте мирового опыта Реформа (иное название всеобъемлющей модернизации) есть процесс, включающий три основные этапа: формирование концепции «нового мира»; формулирование стратегии развития, т.е. концептуальных ориентиров и приоритетов во взаимоотношениях общества и власти, экономики и политики; разработка кратко- и среднесрочной макроэкономической политики на основе формулы «рост плюс развитие». (Опыт Америки «нового курса» Ф.Д. Рузвельта и Франции «эпохи де Голля» должен бы служить здесь мобилизующим примером).
Разумеется, возлагать все бремя ответственности за «реформы» на власть исторически неправильно. Слабость общественного воздействия на власть всегда сказывалась на умонастроении российского «начальства»: испокон веков «верхи» пытались проводить преобразования так, чтобы не пострадало их привилегированное положение. В настоящее время социальная пластичность и стабилизационный ресурс этого организма исторически исчерпаны. В конце 80-х и начале 90-х годов сама власть изрядно потрудилась над демонтажом патримониального государства («русской системы»), не предложив, ничего взамен. Некоторую устойчивость «русская система» сохраняет лишь из-за заоблачных цен на сырьевые товары.
Неуклонно развивающийся процесс развития самосознания общества подспудно формирует и новую политическую парадигму, суть которой в том, что политика в России, после многочисленных боковых и попятных движений, превращается в наиболее массовое общественное явление, чего всегда опасалась власть в нашей стране. Несущими конструкциями нового политического консенсуса станут, на мой взгляд, следующие положения.
1. Необходимость экстренной замены сырьевой модели экономики, ставящей под угрозу суверенитет и территориальную целостность страны.
2. Политическая безальтернативность форсированного развития азиатской России — Сибири и Дальнего Востока.
3. «Категорический императив» развития сектора высоких технологий с последующим его превращением в системообразующий уклад хозяйства.


1. См.: Мир России. Социология, этнология,
2001, № 4, с. 4.
2. См. дискуссию: Мировая экономика и международные отношения, 2005, №№ 5-6.
3. Опыт российских модернизаций XVIII-XX века. М., 2000, с. 92.
4. Сенявский А.С. Российский город в 1960-е — 1980-е годы. М., 1995, с. 5

Оставьте Ваш комментарий о статье


Ваш комментарий


Аналитические записки

Сборник «Аналитические записки», приложение к журналу «Международная жизнь», предлагает читателю анализ ситуации в России и мире.

добавить на Яндекс



  наверх